ВЕЧЕР

     Холодный ветер с фьордов осыпал меня дождевыми брызгами и упорно старался забраться под уже поношенное, но еще крепкое, пальто, возможно в надежде немного согреться у моего тела.
    Еще два дня назад я не решался выйти в такую погоду на улицы Христиании, предпочитая дрожать в своей комнате в мансарде, плохо согреваемой жалкими кусками угла, которые в долг давала мне домохозяйка со словами: «Ну, господин Педерсен, когда же вы заплатите за квартиру?». Впрочем, я не мог обижаться на фру Нильсен, она и так была терпелива и добра к молодому, начинающему журналисту, мечтающему стать писателем, а пока лишь изредка печатавшему свои очерки в «Нордиск Блаттер».
     Но сегодня утром, я наконец собрался с духом, вышел на продуваемую улицу и направился в редакцию газеты. И мой «подвиг» оказался вознагражден! Сразу три моих очерка, на прошлой неделе отправленные в редакцию, были приняты к печати и полученные мною в кассе двадцать крон сулили так долго ожидаемый фру Нильсен расчет за комнату, и при умеренных тратах позволяли мне не бедствовать не менее двух недель.
     Вернувшись из редакции, я торжественно вручил домохозяйке не только долг, но и задаток на месяц вперед, попросил хорошо натопить в мансарде и, перебирая в кармане прохладные, но согревавшие душу монеты, отправился в лавку, с намерением устроить вечером скромный пир.
     Вечер постепенно заполнил город, газовые фонари стали cветиться голубоватым светом, карман моего пальто слегка оттягивала бутылка вина, а в свертке, который я бережно прижимал к груди, лежали душистый сыр, мягкий хлеб, пакетик с кофе и небольшая коробочка трубочного табака. Я прошел мимо Национального Театра, афиша на стене которого возвещала о премьере новой пьесы «господина Ибсена»; рядом со мной не торопясь двигались фигуры мужчин и женщин, стучали по мостовой копыта лошадей, из занавешенных окон струился чувственный красноватый свет.
     Шорох платья шедшей мне навстречу женщины возбуждающе ударил по моим нервам, и мои ноги внезапно направили меня в сторону улицы, на тротуарах которой всегда можно было найти «тех» женщин. К моему огорчению, улица была пустынна, возможно, непогода заставила «их» разойтись по домам.     Неожиданно из-под арки появилась женщина и пошла вдоль улицы, удаляясь от меня. Что-то ее фигуре подсказало мне, что она тоже «из тех» женщин... Быстрыми шагами, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, я догнал женщину. Некоторое время мы шли рядом, потом я протянул руку и коснулся ее плеча.
     Женщина остановилась, повернула ко мне голову и в мерцающем свете газового фонаря я увидел молодое и довольно привлекательное лицо.
    - Пойдешь со мной? – спросил я, пытаясь придать голосу уверенную беззаботность.
    Женщина опустила глаза.
    - Нет, сударь, сегодня я не могу, у меня «красные дни»…» – произнесла она глуховатым от сырого воздуха, но мелодичным голосом.
     Огорчение мое было велико, ибо я понял, что мне сегодня просто невозможно оставаться одному. Мое сознание, измученное одиночеством и голодом, от которого ныло все тело, требовало общения.     
    
- Послушай, - торопливо сказал я, - Я дам тебе три кроны, и не стану просить о…, - я запнулся. - У меня сегодня хороший день, есть сыр, хлеб и вино. Мы просто посидим и выпьем вина…
     Женщина медлила.
    - Я живу совсем рядом, - уже почти умолял я, - Пойдем ко мне.
     Незнакомка подняла на меня глаза и молча кивнула. И мы пошли, она шла справа от меня, и до меня доносился слабый запах ее духов, запах женщины.

     В моей комнате впервые за много дней было по-настоящему тепло. Чугунная печка, в которой с жарким гудением горели куски угля, выгоняла из стен и скромной мебели остатки промозглой сырости. Я повесил на вешалку рядом со своим пальто накидку своей гостьи, и засветив газовый рожок, наконец смог хорошо рассмотреть пришедшую со мной женщину.
     На вид ей было лет двадцать пять, невысокая, с густыми темно-русыми волосами, аккуратно уложенными венком вокруг небольшой головки. На ней было платье шоколадного цвета с довольно глубоким вырезом, притягивавшим мой взгляд.
     Поставив бутылку вина на стол, я развернул сверток и старательно разложил по белым фаянсовым тарелкам праздничное угощение. Мы сели к столу, и разлив вино в стаканы, я спросил:
    -
Как тебя зовут?
    - Дагни…
     От ее имени на меня повеяло старой Норвегией, я вспомнил хутор своего отца, скудное, каменистое поле, громадные валуны, подобно окаменевшим троллям стоявшим вокруг хутора.
     Вино, которого по причине безденежья я давно не пил, быстро взбодрило меня, и я стал рассказывать Дагни о том, как, нанявшись матросом, ходил через Атлантику, как ледяные горы, приплывавшие с севера, грозили раздавить наш корабль, казавшийся крошечным рядом с ними. Я рассказал ей, как бродил по Норвегии в поисках куска хлеба, берясь за любую работу, рассказал о людях, с которыми сводила меня судьба, о том, как насмешливо отозвался о моем первом литературном труде «титан норвежской прозы», о том, что мне приходится писать на самые разные темы, чтобы пером добывать себе пропитание, и еще о многом другом.
     Дагни внимательно смотрела на меня своими темными глазами, и слушала мои истории, в которых реальность и вымысел сосуществовали рядом в неразрывной связи. Ее щеки порозовели от тепла печки и от выпитого вина, и внезапно она положила свою ладонь на мою руку.
     Я замолчал, боясь, что она сейчас встанет и уйдет, оставив меня одного. Но она тихо сказала:
    - Я могу быть с вами, если вы согласитесь на… другой путь…
     Сердце мое стучало в груди все сильней по мере того, как смысл слов Дагни доходил до моего сознания. Не то, что бы я никогда не слышал о таких вещах, но проделывать такое мне не доводилось.
     Судорожно сглотнув, я, как недавно, на улице, Дагни на мое предложение, медленно кивнул головой.
    - Извините, сударь, а у вас есть… клистир?.. Мне нужно привести себя в порядок перед этим… – щеки Дагни стали совсем пунцовыми от смущения, и я чувствовал, что мое лицо тоже пылает.
     Крайняя нерегулярность моего питания часто приводила к тому, что я по несколько дней был не в состоянии опорожниться, и мне приходилось прибегать к помощи черной гуттаперчевой груши, давно уже обосновавшейся на полке умывальника, стоявшего в углу за узкой ширмой.
     Я отвел Дагни за ширму, показал грушу и кувшин с водой и, открыв шкафчик под умывальником, вынул из него ночную фаянсовую вазу, украшенную синими виноградными гроздьями.
     Вернувшись к столу, я сел спиной к ширме, и открыв коробку с табаком, стал не торопясь набивать трубку, пытаясь привычными действиями успокоить натянутые, как струна нервы.
    До моего слуха донесся короткий стук сброшенных башмаков, свистящий шелест распускаемого корсажа, шорох ткани, ко мне долетело слабое движение воздуха, и, обернувшись, я увидел, как на качнувшейся ширме повисло перекинутое через верх шоколадное платье.
    В щель между стеной и краем ширмы мне была видна небольшая часть фигуры Дагни, которая, завернув подол сорочки на спину, наклонилась вперед и медленно водила концом черной спринцовки между своих белых половинок. Затем ее рука слегка двинулась вперед, и пальцы сильно сжали черную гуттаперчу. Я услышал тихий вздох и увидел, что Дагни слегка прогнула спину и выдернула из себя кончик груши... Не выпрямляясь, она постояла несколько мгновений слегка покачивая бедрами, затем резко повернулась и присела, пропав из поля моего зрения.
     Я чиркнул спичкой и, раскурив трубку, с наслаждением затянулся ароматным дурманящим дымом. Этот, давно с вожделением ожидаемый момент отвлек мое внимание от Дагни, и я только успел увидеть, как она босиком, в одной сорочке, с распущенными волосами выбежав из-за ширмы, нырнула в мою узкую постель и на мгновенье высунув из-под одеяла голую руку, набросила скинутую сорочку на спинку кровати.
     Я пригасил трубку, осторожно положил ее на край тарелки, и стал быстро, насколько позволяли дрожавшие от возбуждения руки, раздеваться.
     Прежде чем снять жилет, я вынул из кармашка три однокроновые монеты и положил их рядом со стаканом, из которого пила Дагни.
     Нагой как Адам, я завернул газовый рожок, и комната погрузилась в темноту.
     Когда я лег под одеяло, мы с Дагни какое-то время лежали неподвижно, чуть касаясь друг друга, затем я почувствовал, как быстрые пальцы пробежали по моему телу и замерли на бедрах, слегка дотрагиваясь до моего мужского корня... Дыхание Дагни стало тяжелым, и она медленно повернулась на живот, потянув меня к себе.
     Ведомый ее горячими руками, я лег на нее, и моя рука скользнула по ее округлому заду вниз до того места, где раздваивались женские бедра. Пальцы мои задрожали, коснувшись влажного и липкого куста, но Дагни, взяв мою руку, повела ее вверх по расщелине между ягодиц туда, где моя окрепшая мужественность пробивала себе путь в узкое и жаркое отверстие.
    Вскоре мы содрогались в совместных болезненно-сладостных судорогах, и я ощущал, что тело Дагни словно плавится под моим натиском, впуская меня все глубже и глубже.
    Наконец, последний спазм опустошил мои чресла, и я изверг соки своей страсти во внутренности Дагни, столь предусмотрительно очищенные ею при помощи черной спринцовки.
    И вот мы вновь лежали рядом, с бешено колотящимися сердцами. Все еще вздрагивая, Дагни повернулась на спину, и закинув руку за голову, прижалась ко мне. Я нежно коснулся губами горьковато пахнущей подмышки, набухшего и твердого соска, а когда приблизился к ее губам, то почувствовал тихое и ровное дыхание – Дагни уже спала.
     Осторожно я опустил свою голову на подушку и тоже погрузился в сон.

     Когда я проснулся, бледное солнце уже светило в окно моей комнаты. Дагни ушла. На измятой простыне, там, где ночью трепетали ее бедра, остались красные пятна, словно я обладал девственницей.
     Встав с постели и подойдя к столу, я обнаружил, что из трех крон исчезла только одна.
     Я ополоснул лицо остатками воды в кувшине, отметив, что черная груша стоит на своем привычном месте, а чисто вымытая ночная ваза по-прежнему блестит фаянсовым виноградом в глубине шкафчика.
     Мне показалось, что я выспался впервые за несколько лет – настолько отдохнувшей и ясной была моя голова.
     Замысел, прежде беспорядочно и туманно теснившийся в моем сознании, теперь виделся мне отчетливо и до мельчайших подробностей. Я сел к столу, вынул из ящика карандаш и листы бумаги и написал: «Это было в те дни, кода я бродил голодный по Христиании, этому удивительному городу, который навсегда накладывает на человека свою печать…»

    В.ВЛАДИМИРОВ