Предисловие публикатора.
     Рассказ, который предлагается вашему вниманию, более 60-и лет пролежал в архиве парижского эмигрантского журнала «Русскiй мiр». Время не пощадило эти несколько разрозненных листков, отпечатанных на пишущей машинке с дореформенным шрифтом. Оказалась утрачена первая страница с именем автора. Вряд ли нам суждено узнать, кто написал этот рассказ, лишь можно догадываться, что его автор – один из тех, кто был безжалостно выброшен из России после Октября Семнадцатого года, и кто нашел вечный покой на кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем…
     При публикации мы привели текст в соответствии с требованиями современной орфографии.

ЖАРА

    Позднее лето тринадцатого года третью неделю заставляло безумствовать все термометры. Под жарким солнцем осыпались яблоки в садах, наполняя воздух густым дурманящим запахом, к которому примешивался горьковатый дым тлевших за рекой торфяников. Дачный поселок в часе езды от Первопрестольной по Рязанской дороге почти опустел.
    Студент-медик Сергей Петрович Стрежлецкий, проводивший каникулы на тетушкиной даче, после отъезда тетушки, решившей укрыться от жары в темной глубине арбатского дома, остался, если не считать старой кухарки, совсем один.
    В этот год блестяще окончив четвертый курс, он уже не раз мысленно примерял к своей двери табличку «Частнопрактикующий врач С.П.Стрежлецкий».
    В свои двадцать четыре года он был невысок, плотно, без худобы, сложён, умел нравиться женщинам и благополучно избегал тех опасностей, которые несла с собой вольная студенческая жизнь. По утрам, выпив стакан молока с калачом, и прикрыв голову по малороссийской привычке соломенным брылем, он отправлялся на реку, где, сидя в постепенно перемещавшейся тени какого-либо дерева, смотрел в заречную даль и на медленно текущую, казавшуюся густой от слепящего солнца воду, или уходил в лес, где до обеда шагал по пружинящему покрову из прошлогодней хвои и рано пожухлой от жары короткой травы, разминая затвердевшие от сидения в институтских аудиториях мышцы. Соседи по поселку его не интересовали, поскольку ему, уставшему от многолюдья за месяцы учебы, вполне хватало самого себя.
    Однажды, перебираясь от дерева к дереву в поисках наиболее густой и обширной тени, Стрежлецкий незаметно для себя оказался у мостков, ведущих в дощатую купальню.
    Доносившийся из купальни брызжущий плеск и негромкие женские голоса внезапно возбудили в нем жгучее любопытство. Стянув через голову просторную блузу, которую носил на даче, он разделся догола, и осторожно, стараясь не плеснуть, поплыл к купальне.
    Держась ладонями за скользкие доски, он приник глазом к щели в тонкой стене.
    В купальне Сергей Петрович увидел двух молодых женщин.
    Одну – еще подростка, он видел только со спины. Опустившись до лопаток в воду, она, опираясь на мостки, изредка рывком приподнималась, пуская по телу сверкающие потоки, исчезавшие в расщелине меж маленьких крепких ягодиц.
    Вторая, старшая, сидела на лавочке и медленно расчесывала густые, цвета темной меди, волосы. У нее было сливочно-белое, чуть тронутое по вырезу золотистым загаром, тело, длинные плавные линии рук и ног. Стрежлецкий заворожено смотрел на ее полные груди с крупными темно-розовыми сосками, чуть выпуклый живот и густой мысок под ним.
    Когда младшая, упершись коленями, взобралась на мостки, и на мгновение показавшись вся, скрылась под простыней, Сергей Петрович, опасаясь быть застигнутым, торопливо, короткими гребками поплыл к берегу.
    В обед, поедая холодящую рот окрошку, Стрежлецкий осторожно расспросил кухарку об остававшихся в поселке дачниках. Таких, кроме него, оказалось всего два семейства – пожилой подполковник с супругой - в даче напротив, и жившие через дом от них две сестры Богдановы, как и он брошенные старшим поколением, и ведущие, подобно ему, «растительный» образ жизни. Старшую Богданову, зачаровавшую его зелеными глазами и русалочьей красотой, звали Анной Кирилловной, и в свои двадцать два года она была еще не замужем. А юная русоволосая нимфа - пятнадцатилетняя гимназистка Александра Богданова, Сашенька.
    На следующее утро, впервые за все каникулы изменив своему обычному распорядку, Стрежлецкий, сидя наискось у окна, внимательно следил за калиткой дачи Богдановых, бормоча невразумительно на удивленные вопросы старой кухарки.
    И едва мелькнули пестрые сарафаны, он кинулся к двери, и на мгновение задержав дыхание, как в воду – шагнул на улицу.

    Солнечный жар словно растопил все преграды и условности, могущие возникнуть между сестрами Богдановыми и Стрежлецким, и уже через полчаса молодым людям казалось странным, что они не знали друг друга раньше. Они не расставались в этот день до вечера, а на следующее утро Сергей Петрович стремительно позавтракав, поспешил к даче Богдановых.
    Захватив с собой простыни и полотенца, они отправились на реку, и купались до самого обеда. Как оказалось, и Анна Кирилловна и Сашенька отлично плавали. Завернувшись в простыни, они заходили в воду по грудь, отвернувшись, отдавали отяжелевшие полотнища студенту и медленно плыли вдоль берега, смутно белея нагими телами сквозь зеленоватую воду, пронизанную лучами солнца. Глядевшему на них Стрежлецкому казалось, что весь солнечный огонь собрался в жаркий сгусток в его паху.
    Он кидался в неостужающую воду и широкими гребками плыл через кружащую водоворотами реку, заставляя сестер испуганно подпрыгивать в воде и махать ему руками. После обеда они сидели под старой яблоней в саду и закрываясь зонтиками от солнца и капель сока, брызгавшего из треснувших от спелости яблок, вместе листали старые журналы, обнаруженные любопытной Сашенькой на чердаке дачи.
    Нередко взгляд брошенный на обтянутые сарафаном полные колени Анны Кирилловны, или прикосновение Сашенькиной груди, когда она перегибалась через его плечо, чтобы разглядеть рисунок, заставляли Стрежлецкого сбиваться при чтении и с трудом восстанавливать нить повествования.
    Так прошло еще несколько дней.
    Однажды, когда они возвращались с купания, Сашенька хитро улыбаясь, сказала Стржлецкому:
    - Сергей Петрович, после обеда обязательно приходите к нам под яблоню. Я нашла на чердаке очень интересную старую книгу. Вам она должна понравиться…

   «Старая книга» оказалась большим анатомическим атласом, изданным в Голландии, и попавшим в Россию, судя по украшенной вензелями надписи на форзаце, во времена Петра Великого. На многочисленных гравюрах люди с содранной кожей или утратившие мышцы, ходили, сидели, сражались, работали, ели, вели немые разговоры, демонстрируя читателю деятельность своих органов, мышц, костей.
    Сашенька долго рассматривала гравюру, на которой рассеченные вдоль мужчина и женщина занимались совокуплением, и Стрежлецкому пришлось старательно объяснять ей значение латинских надписей, густо усеявших страницу.
    Через час Анна Кирилловна утомленно закрыла книгу:
    - Пойдемте снова купаться, - а то я сейчас растаю…
    - Жаль только, что - искупаешься, а через пять минут опять жарко,   – пожаловалась Сашенька.
    - Ну, неужели вы, медики, за столько лет не нашли способа, чтобы не так мучиться от жары? - спросила Богданова у Стрежлецкого.
    - Нет, Анна Кирилловна, такое средство есть - запротестовал студент, - Еще Гиппократ утверждал, и Авиценна с ним соглашался, что – лучшее средство в жаркое время – регулярные холодные клистиры. Они надолго понижают внутреннюю температуру тела и восстанавливают водный баланс в организме.
    - Но коль у нас нет для этого нужных вещей, придется, видно страдать дальше, - вздохнула Богданова.
    - У меня на даче есть, - сказал Стрежлецкий, на мгновение оглохнув от гулких ударов крови в ушах.
    - Ура! – восторженно крикнула Сашенька, и подпрыгнув, взметнула над коленками подол сарафана. Анна Кирилловна медленно и внимательно посмотрела на студента.
    - Тогда… приходите к нам через полчаса, мы будем ждать на чердаке. И не опаздывайте!

   Поднявшись по забормотавшей под ногами лестнице на чердак, Сергей Петрович замер, пораженный увиденным.
    На расстеленном посередине чердака пледе, в одних сорочках лежали Анна Кирилловна и Сашенька, позами своими изображая турецких одалисок с репродукции «Нивы».
    Увидев его вытянувшееся от изумления лицо, обе прыснули, а Сашенька, вскочив на ноги, бросилась к нему и потянула из его, сразу ослабевшей руки, медицинский саквояж.
    - Ну, что же вы, - нетерпеливо проговорила Богданова, текуче приподнимая свое тело  - снимайте свою ужасную блузу и идите сюда…

    Высвободившись из прилипавшей к сразу повлажневшему телу, одежды, Стрежлецкий увидел, что Сашенька, по-турецки усевшись на плед, нетерпеливо выбрасывает из его саквояжа содержимое: изобретение доктора Эсмарха, жестяно брякнувшее об пол, змеящиеся трубки и дробно застучавшие наконечники и зажимы. Вскоре приспособление было собрано, подвешено на большом гвозде, торчавшем из стрехи в трех четвертях сажени от пола, и наполнено из крынки холодной колодезной водой.
    - Мне, мне первой! – затараторила Сашенька, и закидывая на плечи сорочку, повалилась ничком. Стрежлецкий, укрепивший зажим и державший в руках верткую трубку, остановился в нерешительности, не решаясь коснуться нежной белизны девичьего тела.
    Анна Кирилловна спокойно стянула через голову свою, влажно затемневшую по вороту и под мышками сорочку, одной рукой развела Сашенькины ягодицы, и едва крохотное отверстие нетерпеливо захватило наконечник, вставленный Сергеем Петровичем, и щелкнул зажим, освобождая путь воде, жадно обняла Стрежлецкого и с помутневшими от жары и желания глазами, втянула его между раскрытых бедер.
    Когда студент, застонав, вздрогнул, и скользя по ее русалочьи мокрому телу, вытянулся рядом, она медленно повернула голову и стала смотреть на Сашеньку, которая лежала на животе, полузакрыв глаза и тихо подрагивала от растекавшейся внутри нее прохлады.
    Внезапно Сашенька ойкнула и сдернувшись с брызнувшей холодным веером трубки, быстро переломленной Стрежлецким, метнулась в дальний угол чердака, где зазвенела струйкой в дно ночной вазы.
    - Это так чудесно! - заявила она вернувшись, и доливая в прибор воду из крынки - я совсем-совсем не чувствую жары, и мне так легко, что, кажется, я вот-вот взлечу. Попробуй, Анечка!
    Анна Кирилловна с ленивой кошачьей грацией повернулась на бок и потянула ногу к животу, открывая себя глазам и рукам Стрежлецкого.
    Он склонился над ней, и ощущая пьянящий запах человеческого соития, шедший от лона Богдановой, вдвинул наконечник в глубину ее зада.
    Сашенька распласталась рядом, и сползла вниз, прижавшись ухом к животу сестры. В глазах ее появилось то выражение, которое бывает, когда звуки, слышимые человеком, соединяются в его мозгу в волшебную музыку, перед которой померкло бы и пение ангелов.
   
Внезапно она схватила студента за руку и прижала ее к телу Анны чуть выше влажно курчавившегося островка медных волос. Сквозь тонкую кожу Стрежлецкий ощутил быстрый ток живого ручья, короткими толчками пробивавшего свой путь вглубь.
    Не отпуская его руки, Сашенька повернулась, и Сергей Петрович увидел совсем рядом со своим лицом Сашенькины сумасшедше-счастливые глаза и округло разомкнутый для поцелуя рот.
    Анна Кирилловна неторопливо встала с пледа и прошла в дальний угол чердака, где, не отрывая взгляда от жарко целующейся пары, опустилась, бесстыдно разведя бедра, над прохладной белизной фаянса.
    Десятью минутами позже она сидела на полу, держа на коленях ритмично вздрагивающую голову лежавшей, с закатившимися от боли и наслаждения глазами, Сашеньки и внимательно смотрела на мерно двигавшуюся фигуру Стрежлецкого.
    Крупные капли, срывавшиеся с разгоряченного лица студента падали то на грудь Сашеньки, то на живот, скользили по ее бокам и стекали на плед, сливаясь с темно-красными пятнами.
    Вскоре Сашенька часто задышала, выгнулась, задрожав всем телом, и с долгим стоном опала.     Вытянувшись на горячем и влажном пледе, все трое забылись в жарком мареве сна.

    Рано утром, еще затемно, Сергей Петрович осторожно притворил калитку тетушкиного дома и быстрым шагом, не оглядываясь, пошел на станцию.
    Через полчаса он уже ехал в Москву.

   Неделю спустя, в кондитерской на Ордынке, Стрежлецкий, пробегая глазами свежую газету, увидел в разделе «происшествия» знакомое название. Он быстро прочитал сообщение о стремительном ночном пожаре, спалившем дачный поселок вместе с его обитателями, и долго сидел неподвижно, глядя на оплыв шие от жары восковые пирожные в витрине.
    Придя домой, он вынул из аптечного шкафчика флакон темного стекла, и поморщившись от резанувшего ноздри горького миндального запаха, быстрым движением, как рюмку водки, плеснул его содержимое себе в рот.

Публикация В. Владимирова