Подражание Набокову

 - Останови! – визгливо потребовала Лолита, и даже схватила мою рулевую руку, когда мы проезжали мимо очередной бензиновой станции.
     В ее голосе чувствовались истерические нотки, угрожавшие к вечеру очередным скандалом. Я затормозил наш седанчик, и беспокойно проводил взглядом фигурку, скрывшуюся за дверью с надписью «Она».
     Через двадцать минут, когда бездумно улыбчивый служитель наполнил бак моей машины, протер стекла и получил плату с полтинником чаевых, дверь туалета по-прежнему оставалась закрытой. Я осторожно постучал, но в ответ услышал: – Отстань, – сказанное напряженным голосом.
    Наконец, еще через десять минут Лолита вышла из кабинки, оправляя клетчатую юбку и не глядя на меня, молча залезла на сидение. При движении, которое сделала Лолита, чтобы влезть опять в автомобиль, по ее лицу мелькнуло выражение боли. Остаток пути до городка, в который мы въехали под вечер (его название попало на излом истрепанной дорожной карты и было тогда мне неведомо), Лолита просидела молча, со злым выражением на лице.
    Мотель, старательно притворявшийся усадьбой времен до гражданской войны с «романтическим» названием «Привал охотника», оказался достаточно опрятным, а его хозяйка - сдержанной и тактичной.
    Едва мне вручили ключи от номера (две кровати для путешествующего джентльмена франко-ирландского происхождения и его сонной дочки, душ и туалетная комната), как Ло забрала их из моей ладони, и, проигнорировав стоявшие в витрине буфета пирожные с взбитыми сливками и вишнями, отправилась наверх.
    Я задержался на несколько минут, чтобы выпить стакан содовой и украдкой оглядеть сидевших в холле людей. Не обнаружив среди них никого, кто мог представлять интерес или опасность, я демонстративно неторопливо поднялся по лестнице, сделал несколько шагов по пустынному коридору и открыл дверь номера.
    Ло лежала, свернувшись калачиком на неразобранной кровати, и ее лицо выражало такое страдание, что я стремительно опустился на колени, чтобы наши головы оказались на одном уровне. После осторожных, но настойчивых расспросов я понял, что у моей бедной девочки второй день не действует желудок.
    Я тут же преобразился в самого внимательного педиатра, обслуживающего все телесные нужды моей полу-брюнеточки.
Оставив на Лолите только негатив купального трико, я поудобнее уложил ее, закрыл по шейку простыней, и, заперев дверь на ключ, торопливо спустился в холл, откуда, получив у портье инструкцию, выбрался на вечереющую улицу и направился к указанной мне ближайшей аптеке.
    Услужливый фармацевт, чьего пра-пра-пра-прадеда, возможно, обвиняла в скупости веронская нимфетка, разложил передо мной на прилавке целую коллекцию приборов для облегчения желудка.
    Мною сразу были отвергнуты всевозможные образчики изобретения доктора Эсмарха с длинными клистирными трубками, неприятно напомнившими мне извивы резиновой змеи в ванне покойной Шарлотты. К тому же мне представлялось несправедливым, чтобы исцеляющая вода вливалась в мою Лолиту, подчиняясь равнодушной силе тяжести, а не моему усилию.
    Я отказался от спринцовок из черной резины, внушавших мысли о грубом насилии. Белые и голубые показались мне слишком пошлыми и уныло врачебными.
    Наконец я остановил свой выбор на вместительной la poire того оттенка оранжевого, что зовется de pкche, и которого вы никогда не встретите у реальных плодов.
    Заплатив за нее двенадцать долларов с четвертаком, я получил в качестве дополнения маленькую баночку вазелина, который цветочным запахом пытался скрыть свое нефтяное происхождение.
    Торопливо вернувшись в «Приют», я поднялся по лестнице, похожей на те, по которым в роскошном цветном кино актрисочка с солнцем обласканными плечами сбегает, подобрав обеими ручками – преграциозно – перёд юбки с воланами (а на верхней площадке преданная, непременно чернокожая, служанка качает головой), сделал несколько быстрых шагов по коридору, повернул ключ – моя коричневая, голенькая, худенькая Лолита лежала на боку, обращенная ко мне узкими белыми ягодицами. Простыня, которой я старательно ее укрыл, сбитая подвижными ногами в творожный ком, валялась на полу.
    Впитывая глазами короткий зигзаг, который образовали смуглое тело и голые члены, я проскользнул мимо кровати в ванную, и вернулся с вожделенно тяжелящим руку резиновым фруктом. Мимоходом я отметил, что ожидание исцеления сделало мою маленькую Лолиту более покорной, чем те фиалковые пилюли, которыми я пытался погрузить ее в зачарованный сон.
    Чтобы процедура прошла для исстрадавшейся Ло как можно нежнее, я щедро прибег к содержимому маленькой баночки, помедлил несколько секунд, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, наклонился и, чувствуя, как щекотка восторга бежит по становому хребту, проник в Лолиту.
    Раздался протестующий Лолитин «ой!» – но направляемая моей рукой струя уже омывала перламутровые внутренности мерцающей нимфетки.
    В те несколько минут, пока я выжимал в Лолиту сок из каучуковой груши, а потом стискивал вздрагивавшей ладонью половинки ее персика (перефразирую Браунинга), бедное мое сердце исходило в несказанной истоме.
    Но вот ma chere Dolores повернула голову и, глядя на меня через смуглое плечо, капризно объявила, что – сейчас лопнет; грациозно вывернувшись из-под моей руки, нырнула в уборную, захлопнув перед мои носом дверь, и оставила меня с коленями, дрожащими как отражение колен в зыбкой воде.
    До моего по звериному обострившегося слуха донесся спазмический плеск тугой струи, ударявший в фаянс клозета и следом, вздернувший меня на дыбу крайнего наслаждения, тот полу-вздох, полу-стон, который мне доводилось услышать лишь в те редчайшие и драгоценные мгновенья, когда моей страсти удавалось победить равнодушную холодность дымчатой нимфетки.
После оглушающе жаркой паузы раздался прерывистый треск поворачивающегося туалетного ролика, еще пять ударов моего измученного сердца и исцеленная Лолита, хохоча и болтая ногами в воздухе, повисла на шее Гумберта Наисчастливейшего.
А получасом позже, когда она тихо раскачивалась надо мной, стискивая в своем крепком задке живший в ее теле стебель (как написал гениальный французский безумец), сквозь туман медлительной райской отравы я вновь услышал исторгнутый горлом Лолиты звук, погрузивший меня в последнее содрогание самого длительного восторга когда-либо испытанного существом человеческим или бесовским.

    Когда наутро наш синий седан отправился в путь, я сосредоточенно упирался взглядом в дорогу, пытаясь разглядеть сквозь искаженное нежной пыткой лицо Лолиты, стоявшее перед моими глазами, черную ленту асфальта.
    Вдруг Лолита издала тот сдавленный смешок, который я так любил. Я поднял глаза.
«Вы покидаете Энемавиль», провозгласил плакат над дорогой.

    Послесловие В.Владимирова:

    Я надеюсь, что поклонники Набокова простят мне эту литературную шутку, и не призовут к моему линчеванию за то, что я бессовестно похитил для своего сочинения-пазла кусочки текста гениального романа.
    К этому предприятию меня подвигло следующие соображения.
    Если имеется большое количество изданий «Лолиты», в которых отсутствуют начальные страницы (в крупнейшем столичном книжном магазине я насчитал пять таких изданий – из восьми, имевшихся на полках), то почему бы не дополнить канонический текст несколькими возможными страницами.
    И еще мне хотелось подарить несчастному, измученному Гумберту Гумберту несколько лишних (а точнее – совсем не лишних) мгновений счастья.

     В.Владимиров